Форум «Охота на медведя»

Участники группы могут получать любую полезную информацию, касающуюся охоты на медведей, узнавать новости со всего мира, почитать обзоры охотничьих хозяйств, в которых можно поохотиться на этого... Подробнее
Участники группы могут получать любую полезную информацию, касающуюся охоты на медведей, узнавать новости со всего мира, почитать обзоры охотничьих хозяйств, в которых можно поохотиться на этого хищника, подобрать компанию для совместных выездов. Участники могут почитать отчеты охотников, разместить свои истории и фотографии, принять участие в конкурсах. На страницах сообщества можно обсудить оружие и снаряжение, собак и методы охоты. Любители и владельцы собак могут получить консультацию, а также обсудить особенности подготовки и использования питомцев на медвежьих охотах. В специальном разделе можно купить и продать оружие, амуницию, технику. Скрыть
Перейти к ленте форума   или  

Храбрость - с ножом на медведя

Виды рыб/зверей/дичи: Бурый медведь

— На медведя, как в бою, большая крепость духа должна быть. Он зачнет реветь — на испуг тебя брать, а ты помни себя. Знай, зверь тоже наблюдает: струсишь — пропал. Вытерпел — он сдался. Отец годовалых медведей голыми руками брал — большие деньги зверинцы за таких зверей платили.
—    Был у нас с ним такой случай. В горах, в тесном месте, с медвежьей свадьбой носом к носу столкнулись. В это время они особо сердиты бывают. Можно было бы тихим бытом, сняться и уйти. Не отступил батя. Сначала ее застрелил — пала она, а главный ухажер, самый большой, черный, двадцатичетвертовый «ломовик»—к нам. Мне тогда было двенадцать лет— ноги у меня вросли в землю, а дробовичок у плеча и в нем беличий заряд. Бросил отец кремневку и вырвал нож. А медведище на дыбки поднялся чуть не вдвое выше отца. Пасть раззявил, клыки в желтой пене, красный лохмоток вывалил. И ревет—горы колются.— Вениамин поднялся из-за стола, вскинул над головой руки и, широко раскрыв рот, рявкнул так, что в окнах зазвенели стекла.
рассказ про охоту на медведя—    Когтищи—крючья. Один об другой стукотят, что твоя балалайка. Стоит отец и нож вот так, выше правого уха, занес. — Татуров схватил со стола хлебный нож и отпрянул с ним на середину избы.
—    Не вытерпел я и плюнул «Воронку» в морду беличьей дробью; батя говорил, что за ревом зверя и выстрела моего не слышал. Схватил он с головы шапку и подбросил ее над зверем. Раскинул «мохнатый вратарь» лапы ловить ее, а батя вот эдак, вниз головой, в ноги ему. — Вениамин упал на пол, вместе с падением погружая сверкнувший нож в воображаемого лесного великана. Татуров встал и положил нож на стол.
—    Он его от груди да до паха развалил. Сами посудите, какая страшная сила ножевого удара с падением корпуса получается. А оробей отец— пропали бы оба. На охоте, как на войне,—вперед всего не предусмотришь. Отважный же в любой обстановке найдется. — закончил Татуров, сел за стол и попросил еще чаю. Но налитый Аграфеной стакан стоял перед ним, и он, казалось, забыл о нем. Глаза его были устремлены куда-то в глубь себя.
И Адуев и другие ребята тоже задумались.
После долгого молчания Татуров негромко заговорил:
—    И сейчас вижу я этого «Воронка». Чуть повыше норки плешинка вытерта. На груди белое пятно в ладошку. Другого такого по величине ни отцу потом, ни мне убивать не приводилось. И сколько я после ни убивал их, ни один из глаз моих не уходит — все на всю жизнь со мной остаются. То же и отец про своих зверей сказывал.

А, вот буквально на днях случай был, есть, что вам рассказать про охоту на медведя  — Нашел, я логово медведя и на мое счастье—ветер, тайга гудела. Подобрался я против ветра потихоньку к берлоге, заглядываю в чело — лежит на слуху. И не только не облежался еще, а угнездывается, сопит, постель уминает. Которые покрупней ветки — зубами перехрумкивает. Да не маленький — большой, буланый.

«Ну, думаю, уж и напугаю же я тебя!» Прислонил винтовку с взведенным курком к сушине, стежок в обе руки взял, просунул к ему в горницу, да как пхну его в бок, да как рявкну. Его точно пружиной подкинуло. На башке так всю крышу и вынес. Вылетел Буланко — да вместо того, чтобы в тайгу, — ко мне, с ревом.
—    Куда, куда ты, черная немочь?! — Еще пуще на него заревел я и сам не отрываюсь, в глаза ему смотрю. Осекся мой медведь. А я вот так замахнулся, — Вениамин прочно расставил ноги, — да как двину его стежком по уху. Рюхнул он, как кабан, и покатил в падь — вихорь сзади. На этот раз крепко перепугался сердяга. Хватил я себя за голову и чую — тоже мокрый, хоть выжми меня. Однако доволен — пошел домой. Теперь уж пусть «сыщик» на нас работает, а через денек другой решил снова наведаться. Только б не замело следов. Но все обошлось хорошо.

—    С перепугу Буланко мой ночь и целый день шарился, берлоги двух своих сватов показал мне, а сам—столь ли тонкий политик после испугу сделался — лег в таком валежнике под Синюхой, что по мелкоснежью и трогать его не будем. Разоспится Буланушко, а мы средь зимы к нему и подкатимся в гости, на чашку чая. Завтра же будем брать сватовьев его. В вершине Солнечного и в Чащевитке. Зверье, судя по всему, — сортовые.

На дворе действительно было морозно и светло, как днем. Блестящая, будто вычеканенная луна в зените. И луна и разноцветные звезды, по-зимнему крупные и дрожащие, струили на заснеженные голубые крыши домов переливчатый алмазный свет.
Все было сказано вчера. Остальное — в километре от берлоги. Там же и жеребьевка. Шли молча, гуськом. Пошорохивали лыжи о корку сплавившихся и застывших снежинок. Под нею молодой снег, зернистый, сухой от первого мороза. В глубине леса таинственные по лупотемки. Луна уже до половины скатилась за щетинистый гребень. Налитый предутренней багровостью лик ее, словно исколовшись, повис на стрельчатых верхушках пихт. Казалось, застряла она в дремучей гущере вместе с прицепившимся на сучьях облачком, похожим на крыло белого голубя. Силится вырваться, кровавеет от натуги, но цепко ухватил ее непролазный, густой пихтач. Вот уже краюшка только осталась. Мглистый иней заволок и облачко.

В белесой синей выси последние погасли звезды, и небо стало пустынным. Хребты, пади, увалы, медвежьи глухие чащи.
Встречались острова такого густого темного ельника, что продраться сквозь него прямиком было немыслимо, и лыжница Вениамина убегала в обход их. Попадали и в высокий и тоже густой, как камыш, голубоватый осинник, излучавший на морозе приятный, чуть горьковатый дух. Пересекали массивы прямого и ровного, как церковные свечи, березняка.
И снова — вековые сосны, кедры и ели, опушенные горностаевым мехом снегов. Тонкий аромат инея и хвои. И тишина. Только изредка раскатисто постреливал мороз да пошорахивали и поскрипывали в застывший лесах лыжи.
Казалось, никогда не кончится ночь. И вдруг на востоке закраснелось и небо и засыпанная снегом тайга.
А может, это в кружевном серебре ветвей занялось сказочное гнездо жарптицы?
Нет, это изза граней белков 1 выкатывалось солнце.
Ярко — до реэи в глазах — загорелись лазурные цепи гор. Искристо вспыхнули на склонах разубранные в мохнатый иней мраморнобелые березы.
Золотой солнечный луч проник и в глубину сосновой кроны. Там проснулась синица, зябко встряхнулась, вытянула головку и тенькнула ломко и нежно, словно в хрустальную подвеску ударила, — «тинь-тень». Ей откликнулась другая. И закачались, зазвенели в лесу уже две хрустальные подвески.
Но не замечали охотники ни умирания зимней ночи, ни рождения сияющего лазурью и золотом лесного утра. Только стаи тетеревов на березах да следы белок, рысей и лисиц, голубые и четкие под солнцем, ненадолго притягивали взоры ребят. Все внимание их было сосредоточено — как бы не отстать или не наехать лыжей на лыжу впереди идущего, не задеть ружьем о стволы деревьев, не обрушить на голову пухлую глыбу снега с пихтовых лап.
Морозный воздух жгуч и пронзителен, брови и ресницы белы, края ушанок кудряво заиндевели от дыханья, а лица горят и жарко — впору снимать зипуны и куртки.
А Вениамин уже поднял руку. Это он просигналил ребятам, чтобы они остановились.
«Значит, берлога рядом!» — подумал Ванька, чувствуя, как ожившие волосы на его голове начинают поднимать шапку.
Остался и Гордей с жердью. Татуров указал на два лежащих вперекрест выворотня. У основания одного из них, в снегу зловеще темнела дыра величиной с тарелку. «Чело!» — понял Иван.
Вениамин наклонился к нему и за один выдох шепнул в самое ухо:
—    У этой пихты, — указал он чуть левее чела берлоги, чтобы солнце не било стрелку в глаза и можно было бы целить сбоку в самое убойное место — в основание уха зверя.
Они оставили его одного, а сами разошлись в разные стороны.
Точно мать, долго учившая ребенка ходить, поддерживая сзади за рубашонку, вдруг пустила его, сказав: «Иди сам!» Ребенок с испуганно вытаращенными глазенками, качаясь, шагнул раз, другой и пошел через всю комнату.
Иван продвинулся к старой, густо засыпанной снегом пихте и сошел с лыж.
рассказ про охоту на медведяОн был один в шести шагах от берлоги. «На таком расстоянии можно попасть в муху.» И потому ли, что за длинный путь переволновался, перегорел, потому ли, что перед челом берлоги остался совершенно один — страх его пропал, челюсти сжались, руки окрепли.
Иван огляделся, обмял снег под ногами и, выбирая более удобную позицию для стрельбы, пятился к пихте. «Теперь все в порядке», и он, как было условлено, повернул голову в сторону Татурова. Вениамин ободряюще кивнул ему и поднял руку над головой.
Гордейка Ляпунов хлопнул в ладоши. Винтовка Ивана Прокудкияа сама взлетела к плечу, мушка легла на лаз берлоги и застыла недвижно.
Тонко звенящая тишина отдавалась в ушах, но зверя не было.
Гордей Ляпунов раз за разом, громко, точно стреляя, дважды хлопнул в ладоши. А зверя все-таки не было.
Тяжелая винтовка, приставленная к плечу, оттягивала руки, мушка начала «ходить» и Иван отпустил «бабушку», ни на секунду не сводя глаз с черной дыры.
Что происходило сзади, с боков, парень не знал. Он видел только закуржавелое чело берлоги да чуть дальше засыпанные обдутым, блестящим под солнцем снегом выворотки, лежавшие вперекрест.
Вскоре Иван услышал нарастающее движение лыж и понял: «Кудлач!» И то, что Гордейка бесстрашно катится к берлоге с жердью, то, что на него смотрит столько глаз, еще больше укрепило Ивана Прокудкипа. Вот он увидел, как конец жерди скрылся в снегу. В глубине берлоги раздался реп. И такая грозная, рокочущая сила клокотала в реве зверя, что волосы снова ожили на голове молодого охотника.
Иван невольно подался назад, прижавшись спиной к пихте.
На охоте, как на войне, вперед всего не предусмотришь. В челе берлоги мелькнула лобастая, короткоухая голова зверя. Иван рывком вскинул винтовку к плечу. От резкого движения с нависшей над ним пихтовой лапы сорвалась глыба снега и упала на голову. На какую-то долю секунды охотник ослеп. Курок, пороховая полка, прорезь прицела — все завалило снегом.
—    Берегись! — крикнул Гордейка.

Когда, встряхнувшись всем телом, Иван освободился от снега, тяжелый, мохнатый зверь, сделав неправдоподобно стремительный прыжок, был не далее трех шагов от него. Широколобая голова зверя с плотно прижатыми ушами высоко поднята для нового прыжка по глубокому между деревьев снегу.
Иван «поймал на мушку» основание треугольного уха и нажал спуск. Только услышав щелк курка осекшейся винтовки, ослепший от яркого солнца зверь увидел стоящего перед ним охотника и вздыбил. Широкая пасть раскрылась, вспыхнув белым пламенем клыков. В глазах медведя было такое огненное сверкание, такая непримиримая ненависть, смешанная с растерянностью перед неожиданно появившимся на его дороге человеком, что в мозгу парня, как молния, сверкнули слова Вениамина Татурова: «Он сам тебя боится». Выпустив винтовку и вырвав правой рукой нож, левой он сорвал с головы шапку.
Бросился ли бы на него медведь или бы он, метнувшись в сторону, пошел головокружительными своими прыжками на уход, — неизвестно. Все это произошло в какую-нибудь секунду времени. Перед самой мордой растерявшегося зверя взвилась шапка. Медведь задрал голову в небо, и Иван, поднявши нож над правым ухом, со страшной быстротой упал под задание лапы зверя, вонзив острый клинок в живот медведя по самую рукоятку.
Вся сила, чувство, могучий инстинкт борьбы, унаследованный от предков, все казалось сосредоточилось в руке, крепко сжимавшей нож. Пальцы так конвульсивно слились на рукоятке, что парень с трудом разжал их, когда подскочившие товарищи отвалили с него тушу мертвого зверя.
Выстрелов Вениамина и Селифона Адуева, грянувших одновременно с его броском под зверя, Иван Прокудкин не слышал. Зверь был убит им в честной схватке один на один. Это было безоговорочно признано восторженным криком всех участников и очевидцев охоты.
Ивана, с мертвенно белым лицом, но с пьяными от счастья глазами схватил Вениамин Татуров и крепко поцеловал в губы.
Лицо Татурова было таким же белым и таким же счастливым, как и лицо парня.
рассказ про охоту на медведяОглушенный Иван Прокудкин только теперь получил способность говорить. Зато уже заговорил неудержимо, точно он несколько месяцев был немой. Но это никому не казалось удивительным, потому что они и сами испытывали то же, что и он, и тоже говорили, не слушая один другого.
Иван же, в охватившем его экстазе, не говорил уже, а кричал. Все стояли вокруг туши зверя. Мех распластавшегося на снегу медведя отливал черным бархатом, только на голове он был чуть хвачен рыжинкой.
Иван вскочил зверю на спину, вынул кинжал и прикинул его к лобастой башке медведя. Кинжал от уха до уха уложился вровень с рукояткой.
—    Семь вершков! —победно закричал он.
—    Лапа поперек ступки — четверть!.. На когтях осенняя грязь присохшая! — тоже прокричал измерявший ширину лап спокойный и угрюмый всегда Гордей Ляпунов: отблеск славы Ивана Прокудкина падал и на него, «выживавшего» медведя из берлоги жердью.
—    Я смотрю— целится, жду, чак — осечка; а зверь колом поднялся. Держу на мушке, а он уши поджимает. — рассказывал Селифон Адуев, тоже не слушая никого и не думая, слушают ли его.
Только Вениамин Татуров не говорил, а смотрел на всех счастливыми глазами и смеялся как-то сдержанно. Но и в этом сдержанном нервном смехе чувствовалась распиравшая его радость.
Зверя опрокинули на спину. Огромный, рукастый, с распоротым от груди до пупка животом, он и мертвый, казалось, хотел схватить в страшную свою охапку обступивших его ребят.
—    Я! Я! Вениамин Ильич, обдирать буду, — вскричал Иван, когда Татуров, вынув нож, собрался, беловат зверя.
—    Подожди, Ваня, я только твой раскрой выправлю, — улыбнулся Вениамин. — А там уж орудуй ты. Завсегда убивший сам снимает своего зверя.
—    Сказывают, кишок тридцать два аршина у каждого. Измерим, ребятушки, — предложил Петухов.
—    У моего больше! Вот с места не сойти, больше!— запротестовал Ваньша так решительно, что никто не стал возражать ему. Иван Прокудкин был искренне убежден, что убитый им зверь самый крупный.
рассказ про охоту на медведяТолько после того, как Вениамин, точно опытный закройщик, сделал надрезы на подбородке, груди и лапах и Ваньша взялся свежевать зверя, — все обратили внимание, что зипун его насквозь пропитан кровью медведя.
—    Костер! — закричал Вениамин.
—    Обсушишься немного, обдерем, окорока вырубим и домой. Второму медведю отсрочку на ночь дадим.
Через несколько минут в глухом зимнем лесу по бокам туши запылали, затрещали два огромных костра.
Неизвестно откуда, на качающемся полете, к месту охоты со всех сторон уже слетались сороки. На мгновение они присаживались на вершины пихт и сосен, оживленно стрекотали, срывались и снова летели еще ближе, ныряя в воздухе длинными бело-черными стрелками.
Над тушей зверя работали уже не один, а четыре комсомольца.
От хвойно-смолистых костров тянуло домовитым теплом. Иван Прокудкин разогнулся. От яркого, как казалось ему, необыкновенно праздничного солнца и жарко распылавшихся костров спящие, красиво облепленные снегом деревья расцвели, точно черемуха, белыми пушистыми цветами.
Парень посмотрел на распустившиеся зимними цветами деревья, на непередаваемую голубизну полян, на синеющую бескрайнюю даль родных лесов, со спящими в них медведями, и его охватило неудержимое желание запеть, но усилием воли он поборол его и только полным, счастливым голосом сказал:
—    Хорошо жить на свете!

 

из повести "Любовь" автор Ефим ПЕРМИТИН

Комментарии2

нет уж!!! лучше с ружом всё таки!!wink

Volgar,
нет уж!!! лучше с ружом всё таки!!

 это  так…   по  разному  может сложится… стрелял  уже в  прыжке, метил, да  даже  не  метил  , а  просто  ткнул  получается  ствол, не в голову, а  как  бы  в горло-шею… заранил  крепко. но  пока доходила  ,  рвала-кусала…  одна  мысль была  нож…  вот он под  носом  , на  левом  клапане кармана энцифалитки… пока  добрался  до  него. обкусала  всю руку, запястье  распанахала…  и  вот  тут… почему и пишу… гарда  ножа, этакий  небольшой  выступ на  рукояти  … красиво  смотрелась  рукоять, удобно  в  ладони  держать, но  возьми  , да  зацепись  , за  карман… и  в  самый  такой  момент…  ни  рукой  не  пошевелить  , потому  , что  все  что  шевелилось  все  обкусывалось  тут  же…  вот  пока вошкался с  этой  самой  гардой,  все  кусала  и  рвала…  и  только  . только  вытащил  нож, умудрился, воткнуть  в  нее, где  то  в  брюхо…  скинулась, она  с  меня…  и  опять  к  берлоге…  пестун  там  был.  так  и  замерла  в  прыжке--дошла.  вот  мамка  то… и  черт  меня  вынес  на их  берлогу..

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Идет загрузка...